Hogwarts is on fire, p.1 [2023, October]
» Sona Scofield — 15/12/2020

We learn from failure © [1981, November]
» Ginevra Weasley — 15/12/2020

The day when Mungo fell, p.3 [1981, November]
» Amycus Carrow — 15/12/2020

Whatever it takes © [1981, November]
» Bellatrix Lestrange — 15/12/2020

Caution is the parent of safety © [2023, October]
» Silas Nicholls — 15/12/2020

My thoughts be bloody, or be nothing worth [1981, November]
» Ginevra Weasley — 15/12/2020

It is just a bad day in London, p.1 [1981, November]
» Margaret Fawley — 15/12/2020

You can't predict the end © [1981, November]
» Henry Chase — 15/12/2020

Potius mori quam foedari [1981, November]
» Antonin Dolohov — 15/12/2020

Sisters are different flowers from the same garden © [1981, November]
» Charlotte-Anne Rowle — 15/12/2020

Rainbow after the storm [1981, November]
» Teddy Lupin — 15/12/2020

Every great story seems to begin with a snake © [1981, November]
» Neville Longbottom — 15/12/2020

To be awake is to be alive © [2023, October]
» Neville Longbottom — 15/12/2020
пост недели от Lord Voldemort Дамблдор мог сколько угодно рассуждать о силе любви, о ее важности, но это ничего не значило. Другие могли сколько угодно рассуждать о великой дружбе, о жизни, о семье, о великих целях человечества и магического мира в целом, но для Лорда было важно другое - его собственная цель, его бессмертие, к которому он так долго стремился, которое искал и которое почти обрел.




0000
0000
0000
0000
ссылки
ссылки
В игре:
17.10-31.10.2023
08.05-22.05.1998
02.11-16.11.1981

| Three Generations: I would rather die |

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » | Three Generations: I would rather die | » Хроники Хогвартса » To be awake is to be alive © [2023, October]


To be awake is to be alive © [2023, October]

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://media1.tenor.com/images/da72f725e117f296e5d658a8896d1165/tenor.gif?itemid=14882204

Время и дата:
17 октября, день;

Место:
Лондон, Мунго;

Участники:
Frank Longbottom, Odette Rosewood, Neville Longbottom, Alice Longbottom;
Описание:
Когда казалось бы мир перевернулся с ног на голову и единственной проблемой было разобраться с порталами, Фрэнк Лонгботтом решил вернуться в мир живых.

0

2

[icon]https://i.imgur.com/49826Wo.png[/icon]

Дополнительно: бывший аврор в бреду // 68 лет
Внешний вид: больничная одежда, босой
Состояние: полностью седой и худой, взгляд неосознанный
С собой: ничего


deep down, for the count, don't you dare cut me out
n e v e r   b r e a k

Последнее, что помнит сознание Фрэнка, — направленная палочка Лестрейнджа ему прямо в голову. Направленная в голову палочка, из которой на Фрэнка воздействует круциатус, возможно, уже двадцатый по счёту. Он помнит, что всё тело ломило так, будто кости ломались разом, а суставы выкручивались наизнанку, он помнит, что мозг не осознавал реальность, не мог принять внешние раздражители, сконцентрировавшись полностью на боли. Последнее, что помнит сознание Фрэнка, — меркнувший свет, поглощаемый незатейливой тьмой, и лицо Алисы, искорёженное болью.
Война забирала много жизней: как со стороны светлых магов, боровшихся за справедливость, так и со стороны тьмы, отстаивающих свою правду. Исходом столкновений всегда оказывались новые жертвы, конца и края которым порой не было видно; оплакивать всех уже было невозможно, носить траур — тоже, потому что за малейшее промедление жертвы увеличивались вдвое. Война никого не щадила, а старуха с косой забрала с собой многих, но страшнее смерти, мгновенной и почти безболезненной, были пытки, сводившие сильнейших волшебников с ума. Куда страшнее смерти было забвение мозга при оставшейся жизни, трепещущей где-то внутри обезличенных глаз: именно оно внушало ужас больший, чем несколько трупов на поле битвы. Именно его все пытались избежать, готовые наложить руки на себя собственноручно, лишь бы не оказаться в плену своего разума, не имеющего более ничего адекватного.
Фрэнсис всегда был готов к худшему: он знал, что война не может пройти для человека бесследно, особенно если тот — цель номер один не только для пожирателей, но и для самого Тёмного лорда. Лонгботтом знал и понимал, по какому тонкому острию ножа ходит, но спасовать назад он не мог; слишком много клятв было даано, слишком много желания прекратить этот бедлам вложено в голову. Он боролся иступлено, на каждую битву выходя, как в последний раз. Он столько раз сражался с Тёмным лордом, стольких пожирателей сдал Министерству — и даже отправил в мир иной, — но даже он не оказался готов к тому, что после странной, но всё же победы над Волан-де-Мортом его застанут врасплох психопаты-преследователи, решившие, что любыми методами вытащат из него правду, которую сам Фрэнк даже не до конца понимал.
Он боролся до последнего: не мог сдаться, когда всё кончилось, но в конце не справился даже он. Не успел насладиться спокойствием, долгожданной беззаботностью, умением жить без оглядки назад.
Он боролся до последнего, но пал духом в самый рассвет добра и света в Англии.

Последнее, что помнит Фрэнк, яркие вспышки света и душераздирающие крики жены где-то рядом; он пытается дотянуться до неё рукой, чтобы сжать пальцы в свою холодную и влажную ладонь, но его скрючивает очередным приступом боли. Пожиратели не щадили их: они выкручивали им конечности, использовали слишком много круциатуса, но так и не получили своих ответов, увлёкшись настолько, что вывели-таки из строя двух сильнейших авроров после того, как война кончилась.
Последнее, что испытал Фрэнк, — надежду, что Алиса не окажется заложницей той тьмы, перед которой сам он перестал сопротивляться в конце концов.
Его мозг повреждён слишком сильно: приняв на себя больший удар, чем мог бы оставить его в порядке, Фрэнк буквально подписал себе приговор, но он не мог иначе. В надежде, что Алисе достанется хотя бы немного меньше, он делал всё ради её спасения, не своего; не смотря на их давнюю договорённость не глупить с мужеством, он не смог сдержать данного жене обещания. Он сдался быстрее её и уже не знал, что произошло дальше, как сильно пострадала сама Алиса, что произошло с их сыном, и как магическое сообщество отреагировало на такую страшную участь пары авроров.
Сознание покинуло Фрэнка почти полностью, он блуждал в серой массе, маслянистой и совершенно безжизненной, не осознавая ни происходящего, ни самого себя. Его повреждённый разум спрятался глубоко в тисках, не имея никакой возможности выбраться наружу. Его личность оказалась одной ногой в могиле, и никто из оставшихся в живых знакомых не мог сказать, что Фрэнку хоть сколько-то повезло остаться овощем, а не благополучно умереть, завершая свой сложный путь на земле. Ни у кого язык не поворачивался назвать чету Лонгботтомов живыми; и знай Фрэнк о том, как тщетно пытается Августа цепляться за призрачную надежду выздоровления, обязательно бы высказал ей всё, что думает об этой глупости.
Сознание покинуло Фрэнка почти полностью, но порой оно возвращалось невнятными вспышками, яркими воспоминаниями, странными реакциями на внешние раздражители. Каждый раз по-разному, без понимания происходящего, он вдруг осознанно смотрел на мир пару секунд, ворочал языком, еле-еле произнося что-то, не вполне различимое, и вновь провалился в небытие. Но прежде чем яркая вспышка потухнет, вновь погружая во тьму, Фрэнку удавалось понять, что многое идёт не так, как должно. Он успевал ощутить нарастающую панику, что оставалась в его обезличенном теле после того, как сознание вновь отключалось; каждый раз вспышки становились длиннее, но дольше, чем на пять секунд, Лонгботтом никогда не возвращался.
Фрэнсис ощущал вязкую чернь, окутывающую его конечности, замкнувшую его тело в острые тиски, заполнившую весь разум. Ему было нестерпимо больно каждый раз, как действие зелий подходило к концу, но с ходом времени Лонгботтом смирялся с болью, принимая её, как лучшего друга. Она стала главным сопроводителем, а не просто гостем, и с ней ему уже не было так страшно. Страшно становилось в моменты ярких вспышек; в момент, когда он отчётливо увидел лицо жены, но тут же провалился обратно во тьму, не успев даже протянуть к ней руки.

Фрэнк не осознавал себя так долго, что первые посылы выздоровления он не заметил. И не мог ведь, со всем грузом, что собрался на его плечах, личность мужчины оказалась слишком оторвана от тела. Он не чувствовал ничего, кроме тесной пустоты, в которой продолжал иступлено биться в попытке выбраться на волю. О, как же он хотел на свободу, как хотел вырваться и стать вновь тем самым Фрэнком, но все желания бессознательно толпились где-то в его спящем разуме. Возможно, именно это упоение получить желаемое дало сдвиги в лечении; возможно, Фрэнсис действительно намного сильнее, чем даже кажется при первом взгляде.
Очередная вспышка света пришла неожиданно, Фрэнк не успел сориентироваться; он уже и не помнил, когда это происходило последний раз. Он открыл глаза, которыми смог различить на мгновение то, что его окружало, и этот вид ему совершенно не понравился. Тут же Лонгботтом вновь впал в беспамятство, агрессивно реагируя на попытки санитаров успокоить, но уже через пару минут лежал умиротворённый на постели после парочки успокаивающих заклинаний.
Следующая вспышка не заставила себя ждать, и в этот раз Фрэнк вынырнул из бессознанотельного состояния спокойнее, будто бы даже узнавая происходящее вокруг, но пугаясь происходящему, провалился обратно вновь.
Различие было лишь в том, что он начинал ощущать. Лёгкую прохладу в палате, зябко кутаясь в одеяло неровными движениями; санитары не замечали этого, думая, что это они так накрыли его. Мимикой реагируя на резкие звуки вокруг, но в основном это были реакции на что-то за дверью палаты, в которой лежал один. Через время Фрэнк начал ощущать себя; начиная понимать действительно происходящее, а не оставаясь где-то сверху наблюдателем за собственным телом. Он чувствовал пленные тиски сознания и начинал биться в них; и чем больше сил прибавлялось, тем сильнее он бился, прорываясь к долгожданному свету, как мог.
Фрэнсис Лонгботтом почувствовал, что может жить, и он не мог упустить шанс помочь себе вернуться обратно.

Яркая вспышка света не стала внезапной в этот раз: сознание Фрэнка уже давно упрямо шло на свет, оставляя всё больше тьмы позади. В этот раз всё произошло отчётливее, понятливее; Фрэнк раскрыл глаза, сжимая ладони в кулаки, и щурясь, пытался понять, что происходит. Его борющееся сознание не было готово к тому, чтобы окончательно и сразу проснуться, давая ему карт-бланш перед миром — оно едва ли сдвигалось с места, но тьма отступила, более не собираясь поглотить полностью. Сила Фрэнка отодвинула её назад, взяла в тот плен, из которого она же не выпускала его, и теперь он, на треть нормальный, с помутневшим сознанием и размытым взглядом лежит на больничной койке, силясь понять хотя бы что-то.
Последнее, что помнит Фрэнк, это его жена рядом, потому инстинктивно он начинает искать её взглядом, но натыкается лишь на пустое помещение. Смутно узнавая палату в больнице святого Мунго, Лонгботтом прикрывает глаза и сжимает их, вновь открывая и ещё раз осматривается, но прогноз всё так же неутешителен — он тут один.
Последнее, что помнит Фрэнк, безумная боль и желание умереть, поэтому паника тут же охватывает его тело, заставляя нервно сесть на койке. Он в страхе смотрит на дверь, пытаясь осознать хотя бы что-то, но получается из рук вон плохо; голова ватная, мысли тяжёлые, и внутри хоть шаром покати.
Через не могу Лонгботтом поднимает руку и осматривает трясущиеся пальцы, после медленно проводит ладонью по голове и нащупывает удлинённые сухие волосы. Он осматривает себя и рассматривает больничную одежду, а после осторожно прикасается к лицу пальцами — и он чувствует всё, что делает.
Фрэнк теряется в происходящем, опасливо смотрит на дверь, и силится крикнуть, но изо рта не вырывается даже шёпот. Лишь хрип, от которого Лонгботтом заходится в кашле, отдающим болью в груди, но через пару мгновений пытается ещё раз; на этот раз у него выходит тихо произнести «эй!» Он начинает психовать, всё ещё не получив никакой отдачи, и от бессилия даже крикнуть что-нибудь заводится ещё больше, пытается встать с кровати, но не находит в себе столько сил, потому садится, сгорбившись, и в очередной раз пытается повысить голос.
Мерлин знает, сколько бы он пытался привлечь к себе внимание, если бы не очередной обход санитаров. Вошедший парень остолбенел прямо на пороге, увидев сидящего Фрэнка, который практически сразу же среагировал на раздражитель, подняв на мага осознанный взгляд. Воцарившаяся тишина прервалась Фрэнком, свистящим шёпотом выдавившим «к..кто ты?», но парень не ожидал подобного, потому попятился, чем вызвал во Фрэнке лишь больше злости. Ему порядком надоело находиться в этом вакууме, потому он повышает голос [как может] и вновь задаёт вопрос санитару, но уже грубее и совсем в другом русле: «г-где Али..Алиса?»

Отредактировано Frank Longbottom (2019-10-27 00:22:19)

+2

3

Дополнительно: глава Отдела Колдомедицины в ММ, 54 года
Внешний вид: светлое пальто, белое офисное платье, черные туфли, волосы убраны в пучок
Состояние: взволнованное, но уверенное
С собой: волшебная палочка и сумка


Знать наперед, что произойдет завтра, - своего рода проклятие. Одетт не представляла, каково это просыпаться с уверенностью в будущем, потому что никогда в жизни не оказывалась в такой ситуации. Каждое решение приводит к определенным последствиям и предсказать их может или провидец, или мудрец. Ни тем, ни другим Роузвуд не была, поэтому старалась учиться на своих ошибках и не верить в невозможное.

Хотя, конечно, как можно было отказаться от веры в лучшее, если вся работа завязана не столько на знании, сколько на везении? Любой другой отдел Больницы святого Мунго отличался структурированными задачами и целями: на один симптом выписывалось одно зелье. На шестом этаже работа происходила совершенно по-другому, правила там теряли всякий смысл, и нужно было полагаться исключительно на интуицию. Одетт нравилось существовать в подобных условиях: она все равно никогда не управляла своей жизнью. Лишь плыла по течению, стараясь не удариться об острые камни сомнений и переживаний, и этого было достаточно.

Тяжело было попасть в русло, а потом уже дело оставалось за малым: поспевать. Роузвуд отлично с этим справлялась, не жалея ни себя, ни окружающих. Работа приобрела новые краски, она стала смыслом жизни, который если отнять, то от Одетт останется разве что бесчувственный кусок мяса. Она не была о себе хорошего мнения, в принципе, можно было сказать, что Одетт и вовсе о себе не думает. Иногда вспоминает, иногда переживает, но в большей степени отдается своим пациентам. Это было ее изюминкой, ее мучением, собственноручно созданным адом, в который девушка каждый день заходила с новыми силами. Роузвуд с удовольствием изнашивала себя, проверяя, насколько ее хватит, и лишь чудом успела остановиться перед решающим прыжком.

Вокруг Одетт всегда были чудесные люди: чаще всего то были пациенты, не совсем осознающие происходящее, но максимально доверчивые и искренние. Роузвуд отдавала себя им всю и получала взамен практически ничего. Но, порой, хватало единственной улыбки или малейшего улучшения, чтобы Одетт вдруг обрела новую надежду.
Так было с Лонгботтомами.
Миссис Лонгботтом, - Августа, железная леди, которая знала, сколько стоит ее время, - воодушевляла Одетт своими переживаниями. Девушка словно нашла в ней близкого друга, взрослого и достаточно мудрого, чтобы положиться на ее мнение в каких бы то ни было перипетиях. И пусть Роузвуд не сразу осознала, как остро нуждается в подобном общении, Лонгботтом всегда была рядом. Может, это все было лишь продуманных ходом: Одетт никогда не узнает, - но подобные близкие отношения сказались на том, как сильно целительница прикипела к пациентам той самой палаты.

И пусть Роузвуд уже не проводила сутки за сутками в больнице, пусть она не проверяла Фрэнка каждое утро, она все так же переживала и надеялась на чудо. Надеялась, как любой другой волшебник, желающий верить в лучшее.

Неожиданная сова застала Одетт в кабинете. Она разбирала бумаги, которые значили ровным счетом ничего, но стоили ей нервов и нескольких дней работы. Бюрократия отнимала слишком много времени, и Роузвуд старалась не показывать это в своем поведении. Правда появившаяся из ниоткуда сова все-таки столкнулась с недовольным взглядом женщины.
Короткая записка, гласившая о каких-то проблемах в отделении, заставила Одетт подняться с места и с неким удовольствием отложить папку с тысячами знаков подальше. Не было ни одной проблемы, которую не мог бы решить главный целитель. И если им пришлось вызывать Роузвуд, значит, дело и правда серьезное. Не то чтобы это было хорошо, но женщина ничего не могла с собой поделать, радуясь, как семикурсница перед выпускным.

До больницы Одетт добралась в считанные минуты – спасибо хорошо организованной каминной сети, которая стала привилегией ее отдела. Темный плащ пришлось спустить с плеч: в кабинете главы отделения было слишком жарко. Женщина поправила волосы, отворяя дверь и выходя в гордом одиночестве в коридоры. Она не обратила внимание, что ее никто не встретил, предположив, что все заняты тем самым «форс-мажором».
Достаточно скоро Роузвуд откинула всякие сомнения, услышав грохот в правом крыле. Крики были заглушены гамом, так как многие испуганные пациенты оказались закрыты в своих палатах. В коридоре молодой целитель пробежал мимо Одетт, задевая ее плечом и нелепо извиняясь, бросился дальше.
Она не любила, когда нарушался протокол поведения, но еще куда больше она не любила, когда происходило что-то, что угрожало ее пациентам. Конечно, Роузвуд понимала - она даже уже не целитель, но от привычек очень тяжело отказаться. Поэтому, перехватив волшебный артефакт, Одетт двинулась вперед.

Она бы сразу узнала этот голос, если бы обратила внимание на это. Если бы не забыла, что чудеса все еще случаются. Если бы не перестала верить в то, что невозможно.
Пока Роузвуд не увидела высокорослого мужчину, затравленно смотрящего вокруг себя и то и дело угрожающего любому, кто пытался к нему подойти. Пока Одетт не осознала, что перед ней на своих двоих стоит тот самый пациент, который отказался подчиняться волшебству, отказался сотрудничать, заставил разочароваться в чудесах.
Роузвуд сработала достаточно быстро, направив вихрь охлаждающего воздуха в спину Фрэнка Лонгботтома.
Если бы она обладала заклинанием Патронуса, воспользовалась бы им сразу же, но на ум ничего умнее не пришло, кроме как схватить за локоть мимо пробегающую колдомедсестру.
- Срочно отправляйся в Хогвартс, найди Невилла Лонгботтома и скажи, что ему обязательно нужно прийти сюда, - прошептала Одетт, не давая девочке отвести взгляд от себя. Нужно было удостовериться, что она осознает, что происходит. – Не говори, что произошло, никто не должен знать. Скажи, что дело касается его отца. Попроси его связаться с Алисой, чтобы она тоже пришла сюда, - если о чуде узнает пресса до того, как вся семья сможет успокоить или хотя бы показаться на глаза Фрэнку, то исправить ситуацию будет уже невозможно.

- Мистер Лонгботтом, - чуть громче чем обычно позвала его Роузвуд. – Мистер Лонгботоом, меня зовут Одетт Роузвуд, я ваш целитель, - продолжила женщина, не обращая внимания на шум и угрозы, поступающего от бывшего аврора. Одного взгляда на его внешний вид хватило, чтобы понять – он дезориентирован, но находится в сознании.
- Мы с вами общались на протяжении нескольких лет. Вы говорили, что дела у вас отлично, помните? – было бы намного легче сфокусировать внимание мужчины на себе, если бы рядом оказался хотя бы один знакомый ему человек. Одетт отодвинула одного из целителей, пробираясь вперед:
- Алиса скоро придет, мистер Лонгботтом, опустите палочку, - попросила Роузвуд, хотя свою держала на готове, пусть и не угрожала ею.
Нужно было просто потянуть время. Совсем чуть-чуть.
- Вы находитесь в Мунго, мы занимаем сторону нейтралитета. Вам не причинят здесь вреда. Мистер Лонгботтом, ну сами подумайте, - продолжала говорить Одетт, пытаясь привлечь его внимание и хотя бы немного успокоить.
- Невилл тоже скоро будет.

Отредактировано Odette Rosewood (2019-12-06 10:40:38)

+2


Вы здесь » | Three Generations: I would rather die | » Хроники Хогвартса » To be awake is to be alive © [2023, October]